Rose debug info
---------------

Контакты и где за мной следить

Телеграм канал — для анонсов, изменений в статьях и мелких заметок.

Старый блог про бизнес — о товарке и зарождении компании «RitterBrand» по производству одежды.


Поддержать рублем — это лучший способ сказать «спасибо».

Предложения, вопросы и пожелания пишите сюда: Почта, VK, Telegram.


На блог можно подписаться по RSS или JSON Feed.

«Благая смерть» — культура отмены и логика пыток

Это перевод «The Good Death—Cancel Culture and the Logic of Torture». Ее написал Christophe Van Eecke — философ и историк. Он преподает в университете Radboud (Нидерланды) и является приглашенным профессором школы искусств LUCA.

Маска палача, Португалия, 1501 — 1800 год.

Культура отмены или канселинг (canceling) — это публичная казнь, во время которой человека поносят и уничтожают. Но хотя мы привыкли к циклу сфабрикованного возмущения, который предшествует очередной «отмене», отчаянным публичным извинениям и разрушительным последствиям для людей, чьи жизни разрушены, мы часто не знаем, что можно сделать, чтобы остановить этот вид массовых нападений. Одним из решений является получение как можно более четкого понимания этого явления путем изучения его природы. Философские и исторические исследования, посвященные публичным казням и пыткам, могут помочь пролить свет на моральную логику, которая движет циклом насилия. Ведь и публичное осуждение, и отмена по своей структуре напоминают общественные акты пыток, а их цели являются настораживающе похожими средствами принуждения к политическому или культурному конформизму.

Общественная казнь

В книге «The Spectacle of Suffering», обширном исследовании публичных казней в доиндустриальной Европе, Питер Спиренбург отмечает, что «казнь изначально означала исполнение любого приговора, не только смертного». Из рассуждений Спиренбурга следует, что публичные казни в определенной степени были срежиссированы и требовали от осужденного или осужденной исполнения роли. Это было связано с показательной функцией казни как сдерживающего фактора: «Назидательный аспект заключается в наказании, понесенном смиренно и покорно. Все это, конечно, предполагает наличие общества, которое терпимо относится к открытому причинению боли. Только в этом случае власти могут надеяться, что пример будет эффективным».

Страшно подумать, насколько схожи сегодняшние публичные отмены с теми публичными казнями. Из трех элементов, перечисленных Спиренбургом, соучастие осужденного — самый захватывающий. Как утверждает Спиренбург, «в глазах властей инсценировка казней достигала самой прекрасной успешной точки», когда преступник раскаивался и принимал свое наказание. «Для этого требовалось его сотрудничество. Он должен был быть уверен в праведности своего наказания... В особенности от тех, кто шел на смерть, ожидалось раскаяние и убежденность в неправильности своих поступков и справедливости своей смерти». Отсутствие такого сотрудничества не только делало казнь менее совершенной, но и потенциально контрпродуктивной: осужденный, отказавшийся играть роль кающегося, мог вызвать сочувствие публики, особенно если существовали сомнения в его предполагаемой виновности. И тогда все зрелище могло обернуться против палачей и представителей власти и вызвать беспорядки, что иногда и происходило.

В современной атмосфере отмены покорное принятие вины осуществляется через унижение в виде публичного извинения. Это не случайно: извинение действует подобно исповеди — оно подразумевает признание неправоты. Даже (и особенно) если опозоренный или «отмененный» человек невиновен в каких-либо проступках, извинение — это таинство, которое делает обвинение реальным постфактум. Это клеймо, которое задним числом подтверждает праведность карательного процесса. Это тот момент, когда жертва отмены играет свою роль и добровольно идет на смерть. Извиниться — значит умереть благой смертью: обвиняемый дает своим обвинителям представление, которого они хотят и в котором так нуждаются, а также подтверждает их точку зрения.

Однако демонстрации добровольного унижения недостаточно для хорошей казни. Свою роль играет также публичное причинение боли (в случае отмены это, прежде всего, психологическая боль от унижения и отчуждения), терпимость к ней со стороны общества (о чем говорит ликующее обсуждение образов публичного унижения) и показательный характер казни. Чтобы понять весь масштаб влияния, нам необходимо расширить рамки и рассматривать отмены как публичные казни очень специфического вида — они являются общественной формой пыток. Только когда мы рассматриваем отмену как форму пытки, становится очевидной вся сила ее жестокости.

Разрушение тела

В книге «The Body in Pain», посвященной исследованию боли как разрушающей силы в жизни человека, Элейн Скарри утверждает, что «пытка состоит из основного физического действия — причинения боли — и основного вербального действия — допроса. Первое редко происходит без второго». Это означает, что при пытках боль обычно причиняется с целью вымогательства информации у жертвы, которую заставляют говорить то, что она не хочет говорить, будь то признание вины или сведения, которые хотят получить мучители. С одной стороны, страдает физическое тело. Но пытки также атакуют разум. Поскольку мысли нельзя ухватить или поставить на дыбу, то физическая боль используется для подавления разума жертвы. Тело — это средство для того, чтобы добраться до души.

Пытки направлены на тело, потому что оно посредник между разумом и окружающим миром. В обычной жизни мы склонны полагаться на окружающие предметы и обстановку почти так же, как если бы они были продолжением нашего тела. «Люди и их мир, — пишет Скарри в книге Resisting Representation, — соэкстенсивны». Кресла снимают часть нагрузки с позвоночника и ног. Велосипеды и автомобили являются продолжением ног и ступней, которые сами по себе не могут двигаться так быстро. Дома и одежда окутывают нас, как дополнительные слои кожи, защищая от внешних воздействий. Эта похожая на протез особенность нашего окружения особенно заметна у людей с ограниченными возможностями. Инвалидное кресло, костыли или слуховой аппарат заменяют функции определенных частей тела. Но даже для трудоспособных людей мир, в том виде, в котором он непосредственно присутствует перед нами, редко воспринимается как полностью внешний.

Старинная иллюстрация XIX века, изображающая средневековые орудия пыток. Опубликовано в Systematischer Bilder-Atlas zum Conversations-Lexikon, Ikonographis.

Отчасти цель физической пытки — сделать окружающий мир чужим и враждебным. Жертвы пыток, как правило, лишены элементарного комфорта. Они вынуждены спать на грязном полу или на грязных матрасах. Им дают есть испорченную пищу или пить грязную воду, что вызывает болезни. Во время допроса у них из-под ног выбивают стул. Таким образом, элементы реального мира, которые обычно являются знакомыми, близкими и успокаивающими, делаются ненадежными и враждебными. Это приводит к тому, что мир жертвы сводится к ее собственному физическому телу. Чем дольше и интенсивнее этот процесс, тем больше жертва пыток будет чувствовать, что ее мир сужается.

Но причинение физической боли также отстраняет жертву от собственного тела, которое в результате превращается во врага. По словам Скарри, «тело заключенного становится активным участником, фактической причиной его боли». Причинить боль — значит заставить тело причинить себе боль, потому что боль всегда находится на теле или внутри него. Но если от внешнего источника боли или дискомфорта потенциально или теоретически можно убежать, то боль, причиняемая собственным телом, неизбежна. Эта боль даже не обязательно должна быть сильной, чтобы стать всепоглощающей. Подумайте только, до какой степени больной зуб может нарушить работоспособность человека. Головная боль может быть изнурительной. По мере того, как боль, причиняемая собственным телом, возрастает, растет и чувство поглощенности ею.

Конечно, случаи публичного посрамления или отмены не связаны с причинением физической боли — физическое тело жертвы не разрушается (хотя некоторые случаи включают угрозу физического насилия). Тем не менее, очень похожий эффект достигается путем разрушения социального мира жертвы. Это объясняет, почему важно, чтобы осуждение и отмена были публичными мероприятиями — они призваны изолировать обвиняемого от общества. Эта изоляция переживается как физически, так и духовно. Разрушение мира, которое достигается в пытках путем уничтожения тела и его отношений с непосредственным физическим окружением, в культуре отмены достигается путем создания состояния крайнего одиночества, которое в той же степени отрезает жертву от мира.

Этот опыт был наиболее красноречиво описан Ханной Арендт в ее анализе «The Origins of Totalitarianism». Арендт утверждает, что вызывание у людей состояния одиночества разрушает всякое чувство общности, превращая индивидов в изолированные атомы, и тем самым подготавливает их, благодаря презрительному страху, к власти тоталитаризма. Как объясняет Арендт, «тоталитарное господство... основывается на одиночестве, на переживании непринадлежности к миру, что является одним из самых тяжелых и отчаянных переживаний человека». Как отмечает Арендт, «одиночество — это не уединение. Уединение подразумевает возможность быть одному, тогда как одиночество проявляет себя наиболее остро в компании других людей». Одинокий человек «оказывается окруженным другими, с которыми он не может установить контакт или враждебности которых он подвержен... В уединении я „сам по себе“, тогда как в одиночестве я фактически один, покинутый всеми другими». Уединением можно наслаждаться. Зачастую это даже роскошь, тогда как одиночество — это ужас.

Функция публичного осуждения и порицания заключается в том, чтобы навязать одиночество — оно отрезает жертву от семьи человека. Они превращают его в отвратительного неприкасаемого и преследуют единственную цель — полностью убрать его из общества. Это достигается путем огласки отмены, что гарантирует, что человек потеряет работу, средства к существованию, круг общения и почти наверняка не сможет найти другую работу в обозримом будущем. По аналогии с физическими пытками, когда предметы быта (стул или пища, которую человек ест) и даже само тело превращаются во враждебное оружие, окружающий мир тоже превращается во враждебную среду для публично опозоренного человека, которого теперь все сторонятся. Те самые люди, которые еще недавно были друзьями и коллегами, теперь становятся оружием, причиняющим боль своим отсутствием, подтверждая факт изоляции жертвы.

Таким образом, безопасность, которую человек ощущает в человеческом сообществе, разрушается, а мир становится враждебным. Это фактически сводит границы человеческого бытия к границам тела. Любой человек, который когда-либо испытывал сильный публичный стыд, признает, что границы его тела — это тонкая оболочка между ним и враждебным окружением.

Уничтожение голоса

Разрушение тела жертвы пыток обычно влечет за собой разрушение ее голоса, что является вторым актом уничтожения, который Скарри выделяет в своем анализе пыток. Как объясняет Скарри, голос жертвы пыток присутствует в криках боли и в принудительной речи. При пытках крики жертвы «становятся собственностью мучителей одним из двух способов. Прежде всего, они будут использованы как повод для... другого акта наказания. Так как сначала мучитель демонстрирует свой контроль над голосом другого, вызывая крики, а потом демонстрирует тот же контроль, останавливая их: подушка или пистолет, железный шар, испачканная тряпка или бумажный пакет с экскрементами засовывается в рот человека... Во-вторых, во многих странах эти крики, как и слова признания, записываются на пленку и затем проигрываются, где их могут услышать товарищи по заключению, близкие друзья и родственники».

Подобно пыткам, публичное посрамление и отмена также отбирают голос у своей жертвы. После обвинения у жертвы не остается словесных средств защиты. Любое отрицание обвинения воспринимается как еще одно доказательство непримиримости — любой протест становится примером слишком сильного протеста. Остается только признание и раскаяние. Здесь голос жертвы и сами ее слова используются против нее как оружие. Говорить — значит быть виновным, если только человек не согласится говорить как манекен чревовещателя, озвучивая признание, которое составили его мучители (или работодатель, желающий угодить толпе).

Вот почему в случаях отмены смертельным является не первоначальное обвинение или вызов, а извинение (которое равносильно признанию моральной вины). Извиняясь перед своими мучителями, вы отдаете свой голос и показываете, что не будете кусать руку, которая вас бьет. Вы становитесь послушным. Более того, публичное зрелище унижения и признания демонстрирует своим союзникам, близким друзьям и родственникам, что их ждет, если они навлекут на себя гнев толпы. Подобно записанным крикам замученных, о которых упоминает Скарри, или публичным казням, о которых говорит Спиренбург, это и есть насилие запугивания примером.

Здесь содержится горький, но ценный урок для тех, кто сталкивается с публичным позором или отменой. Что бы вы ни делали, и каким бы соблазнительным это ни было, вы никогда не должны извиняться. Единственный разумный ответ — это неповиновение. Это требует мужества, и может показаться болезненным и мучительным, но ситуация уже болезненна и мучительна, и извинения вряд ли изменят ее. Жертва может, по крайней мере, восстановить или сохранить чувство собственного достоинства, нанося ответные удары.

Конечно, извиняться имеет смысл, если вы совершили настоящее преступление или правонарушение. Но в этом случае искреннее извинение почти всегда имеет восстанавливающую силу. Оно поможет преступнику примириться с тем, что он совершил, и загладить свою вину. А для жертв и их семей, даже если они не могут (пока) заставить себя его простить, искреннее извинение, по крайней мере, подразумевает признание проступка и снимает с них бремя необходимости настаивать на том, что проступок был совершен. Это прекращает борьбу за признание и позволяет начать процесс исцеления.

Но в случаях осуждения и отмены извинения никогда ничего не меняют: они просто являются частью наказания. Если правосудие восстановительного характера рассматривает извинения как часть конструктивного процесса реабилитации, то толпа использует извинения как инструмент, с помощью которого можно причинить еще большую боль. Здесь нет абсолютно никакого чувства взаимности, прощения или завершения.

Отмена и посрамление коварны, потому что они лишают жертву права голоса. Если у человека украли голос подобным образом, то это глубоко травмирующий опыт: становится ясно, что ничто из сказанного, даже очевидная правда, ничего не изменит. Возможно, именно в этот момент чувство одиночества становится наиболее глубоким, а жертва чувствует себя безнадежно потерянной.

Уничтожение истины

Важным следствием этих тактик пыток является их вклад в разрушение истины, что является неотъемлемой частью разрушения социального мира, и что в значительной степени достигается путем лишения жертв их голоса. Одна из причин, по которой пристыженные жертвы принуждаются к ложной или самообвиняющей речи, заключается в том, что толпе необходимо поддерживать взгляд на реальность, которая не поддается эмпирической проверке. Реальность и истина определяются идеологией, а не устанавливаются путем эмпирических исследований и рационального обмена мнениями. Нигде это не проявляется так ярко, как в дебатах о расе (где новомодные и вопиюще расистские концепции «превосходства белой расы» и «структурного расизма» берут верх над всеми эмпирическими данными об истинных и сложных причинах расового неравенства) и гендере (где концепция гендера поглотила биологический пол до такой степени, что даже половой диморфизм у людей теперь отвергается как простая социальная конструкция, а не базовый эмпирический факт).

Этот процесс был успешным в университетах, где даже профессора со стажем теперь боятся сказать что-нибудь, что может оскорбить, даже если это доказанный наукой или очевидный факт. Но когда голоса науки и разума заглушаются, тоталитарное правление достигает своего апогея. Как объясняет Арендт, «идеальным объектом тоталитарной власти является не убежденный нацист или убежденный коммунист, а люди, для которых различие между фактом и вымыслом (то есть реального опыта) и различие между истинным и ложным (то есть стандартов мышления) больше не существует». Даже те, кто осознает наедине, что исповедует идеологическую ложь, знают, что не должны говорить об этом из страха за свое существование. Теперь даже не ясно, кому из коллег и друзей можно доверять. Новые истины диктуются централизованно, и выбор остается один: подчиниться или погибнуть.

Таково состояние человека в мире абсолютной относительности фактов и ценностей (кроме своих собственных, конечно). Это мир, в котором нет ничего определенного (кроме диктата толпы), и в котором возможно все (кроме общепринятого и эмпирически проверяемого). Это мир, в котором одинокие люди (учителя, студенты, писатели, да и вообще все, кто боится последствий инакомыслия или предполагаемой «нечувствительности») вынуждены жить в альтернативной реальности, где нет больше возможности прибегать к фактам. Этим миром управляет единственное, что остается, когда объективная истина отпадает: власть.

Одиночество, вызванное зрелищем публичного осуждения и отмены, играет центральную роль в создании этой идеологически обусловленной вселенной. «Что готовит людей к тоталитарному господству в не тоталитарном мире, — пишет Арендт, — так это тот факт, что одиночество, которое когда-то было пограничным опытом, обычно испытываемым в определенных социальных условиях, таких как старость, стало повседневным опытом». Зрелище посрамления призвано вселить страх в сердца людей и побудить их скорее подчиниться, чем сказать вслух то, что на самом деле является правдой. Подобно телам, разорванным на колесе или болтающимся на виселице в доиндустриальные времена, лица и имена опозоренных в социальных медиа выставляются в качестве сдерживающего фактора. Вот что происходит, если вы не подчиняетесь, и это может случиться с каждым в любое время.

Последний человек, публично казненный в США. Рейни Бетеа на эшафоте в Овенсборо, штат Кентукки, 14 августа 1936 года.

Разрушение общества

Многие исследователи заметили явно случайный выбор жертв для отмены и посрамления. Почему человек X, а не человек Y? Это тоже свойство тоталитарной моральной логики. Подобно персонажу Кафки, мы все однажды утром можем проснуться и обнаружить, что нас обвинили, хотя мы не сделали ничего плохого. Однако когда жертвы выбираются произвольно, одиночество превращается в повседневный опыт, потому что вскоре мы узнаем, что должны быть крайне осторожны во всем, что говорим или делаем. Мы становимся тюремщиками друг друга, даже если сами следим за своими мыслями и речью. У стен есть уши, а социальный мир враждебен. В этом смысле произвол занимает центральное место в тактике разрушения социального мира. Каждый человек является подозреваемым и, следовательно, потенциальной жертвой. Любой человек может уничтожить другого человека в любое время с помощью твита. Не доверяйте никому.

Однако в то же время утверждение о том, что жертвы отмены выбираются произвольно, верно лишь отчасти. Похоже, что существует некий портрет или набор портретов. Многие жертвы культуры отмены не были известны широкой публике до своего публичного падения. Их позор сделал их печально известными. Более того, многие жертвы были доброжелательными либералами, которые стали мишенью для нападок за то, что часто является очень незначительным или несущественным псевдопроступком: неудачная шутка, поспешный твит, который обернулся неумышленным конфузом, или использование безобидного слова, которое только очень чувствительные люди могут истолковать как расистское или сексистское. На самом деле, многие жертвы отмены не сделали ничего плохого.

Отмена — это трусливая тактика. Это форма правосудия толпы, которая любит охотиться на легкодоступных жертв. В этом отношении она повторяет тактику пыток, которые не менее трусливы. Разница во власти при пытках абсолютна. Мучители ничем не рискуют, применяя пытки. Они не рискуют получить возмездие, потому что жертва беспомощна. Жертвы отмены и публичного позора точно так же выбираются по их уязвимости. Одна из причин, по которой так мало откровенно расистских или сексистских личностей удается успешно пристыдить прогрессивным толпам, заключается в том, что такие люди просто не запуганы своими обвинителями и обычно живут в социальных кругах, недосягаемых для них. Например, убежденные сторонники белого превосходства или сталинисты, как правило, существуют на задворках общества и вряд ли принимаются мейнстримной культурой. Их убеждения настолько сильны, что, в некотором смысле, они рады отменить себя и замкнуться в крепости собственного идеологического пузыря.

Поэтому толпа тщательно выбирает своих жертв из числа впечатлительных — либерально настроенных людей, которые уже привержены прогрессивным ценностям, которые боятся, что их назовут расистами или сексистами, и чье чувство идентичности в значительной степени зависит от их верности инклюзивным и толерантным ценностям. Но именно эти люди с наименьшей вероятностью виновны в моральных преступлениях, в которых их обвиняют. И это, в свою очередь, объясняет, почему у них так часто возникает вполне понятный, но неправильный рефлекс — попытка извиниться за любой предполагаемый проступок. Даже их моральная доброта цинично превращается в оружие разрушения. Быть добрым становится мучительно больно.

Надписи о власти

Это подводит нас к заключительной части пыточного процесса: написание правды мучителя на телах его жертв. Такая надпись необходима, потому что любая правда, чтобы проявиться, должна быть где-то записана. Это то, что Скарри объясняет в своем обсуждении военных действий. Войны — это идеологические состязания: два мировоззрения борются за господство в социальном мире, и только одно может победить. Это означает, что на время конфликта неясно, какой набор правил и ценностей победит. После того как конфликт завершен, победившая сторона должна вновь соединить свои правила и ценности с «силой и мощью материального мира», чтобы утвердить их в качестве новой реальности. Израненные тела в материальном смысле являются неоспоримым доказательством победы и, следовательно, доказательством реальности мировоззрения, которое стало победителем.

В культурных войнах дело обстоит точно так же. Пристыженные лица униженных жертв отмены — это идеологическая правда, воплощенная в жизнь. В своей способности вписать свою мораль в плоть и душу человека (его социальное тело и его голос, как отмененный, так и захваченный) толпа демонстрирует реальность своей власти. Социальная власть реальна только в той мере, в какой она может сделать себя реальной через свои последствия. Если вы можете заставить других действовать так, как вы хотите, то ваша власть над ними реальна. Вы можете установить эту власть либо заставив людей поверить в вашу правоту (именно поэтому все тоталитарные системы стремятся контролировать образование, что позволяет им подвергать внушению будущее поколение), либо с помощью грубой силы насилия и запугивания. Но в любом случае, как утверждает греко-немецкий философ Панайотис Кондилис, тот, кто может диктовать свои взгляды на мир, будет править миром.

Когда мы действуем так, словно толпа права, когда мы безоговорочно подтверждаем их описание мира, то это описание становится реальным в своих последствиях. Как вы можете отрицать его реальность, если вы сами действуете в соответствии с его принципами? Если вы действуете так, будто ваш угнетатель прав, вы становитесь соучастником собственного рабства и фактически доказываете своими действиями, что ваш угнетатель прав. В этот момент вы умираете благой смертью. Именно поэтому, как пишет Сюзанна К. Лангер в книге «Philosophy in a New Key», «люди страстно борются против того, чтобы их заставляли прислуживать, потому что исполнение обряда всегда в какой-то мере означает согласие с его смыслом... Это разрушение индивидуальности. Принуждение исповедовать, учить или провозглашать ложь всегда воспринимается как оскорбление, превышающее даже насмешки и издевательства».

Вот почему извинение убивает: это акт морального самобичевания и, тем самым, самоуничижения. Подобно добросовестному осужденному, придерживающемуся сценария на казнях доиндустриальной эпохи, признание и раскаяние дают власть имущим то, чего они хотят и в чем больше всего нуждаются: молчаливое согласие. После этого жертва выпадает из социума, используется и выбрасывается, а толпа переходит к следующей жертве. Идеологический зверь подобен Мамоне: его постоянно нужно кормить, чтобы поддерживать себя. И так, по одной душе за раз, нас превращают в армию нежити.

Как противостоять отмене

Идеология бессердечно относится к человеческой жизни. Настойчиво утверждая, что для своих союзников они создают самые надежные и безопасные пространства, активисты с радостью превращают жизнь в ад для всех остальных. Для людей, которые утверждают, что их в высшей степени волнует проблема вреда, психического здоровья, достоинства и хрупкости человека, они с тревожной готовностью уничтожают тех, с кем они не согласны. При этом они с радостью игнорируют тот неудобный факт, что отмененные и опозоренные — это тоже люди с реальной жизнью, реальными чувствами и реальными семьями, у которых, как и у всех нас, есть только один шанс на жизнь и счастье, прежде чем исчезнуть в вечности небытия. Какая богомерзкая гордыня — присвоить себе право, на самых сомнительных моральных основаниях, обрывать такие жизни.

Трудно понять, как остановить этот непрекращающийся натиск разрушительной ярости. Толпа бесформенна и безлика. Хотя ее подстегивают выдающиеся ораторы и идейные вдохновители, не существует центрального агентства или группы агитаторов, не говоря уже о назначенном лидере или официальном учреждении, к которым можно было бы обратиться как к главным движущим силам или ответственным лицам за любой конкретный случай общественного посрамления или отмены. Толпа обеспечивает идеальное прикрытие для индивидуальной ответственности, что является еще одним признаком трусости. Тем не менее, анализ отмены и публичного позора как формы общественной пытки дает, по крайней мере, три предложения, которые могут помочь уменьшить их разрушительную силу. Эти три предложения не являются новыми или оригинальными, но они потенциально сильны и поэтому полезны как формы сопротивления.

Поскольку для успеха публичных казней необходимо наличие и поддержка аудитории, первым способом сопротивления смертоносной логике культуры пыток было бы лишить ее зрителей. Игнорировать отмену или устроить публичное шоу своего презрительного отношения к процессу. Здесь важную роль играют работодатели и администрация: не поддавайтесь моральному шантажу. Не увольняйте, не заставляйте молчать и не отстраняйте от работы коллег или сотрудников, которые были опозорены или отменены за предполагаемые моральные нарушения. Возобновите работу в обычном режиме, как будто ничего не произошло. Не допускайте, чтобы отмена стала проблемой. Игнорируйте призывы бойкотировать магазины, подвергшиеся нападкам, продолжайте посещать выступления артистов, которых осудили, читать книги, которые считаются токсичными, общаться с коллегами, которые были признаны не удовлетворяющим последним моральным стандартам. Для того чтобы оппозиция стала реальностью, она должна быть публичной. Выставлять свое несогласие на всеобщее обозрение выгодно.

Поскольку участие жертвы имеет решающее значение для успешной казни, мы, как люди, должны не поддаваться стыду, если становимся мишенью толпы. Это самая сложная форма сопротивления, поскольку она обычно требует огромного мужества. Поэтому мы не должны винить жертв, если они не могут набраться мужества, чтобы противостоять своим преследователям, поскольку это просто усилит их чувство стыда и одиночества бессердечным и неописуемо жестоким образом. И все же отказ от стыда и чувства вины является ключевым моментом в победе над психологическими пытками, применяемыми толпой отмены. Не следуйте сценарию. Ни в коем случае не извиняйтесь. Не вступайте в разговор: если бы толпа была восприимчива к рациональным аргументам или здравому смыслу, она бы не прибегала к пыткам в первую очередь. Помните, что у тех, кто вас мучает, нет разумных оснований ссылаться на вашу доброту или вежливость: этой привилегии они лишились, когда решили уничтожить вас ради забавы. Ведите себя вызывающе. Не соглашайтесь умереть благой смертью. Хулиганы обычно уходят от жертв, которые не играют по их правилам.

Наконец, мы все должны публично выступить против моббинга. Ключ к преодолению удушающей власти идеологического конформизма — это поддержание свободы слова. Возвысьте свой голос, ибо публичная речь — это сила, которая позволяет человеку разорвать узы одиночества. Оно говорит другим, и в частности жертвам отмены, что они не одиноки. Не позволяйте своему коллеге, студенту или другу быть единственным противником или несогласным голосом в комнате. Важно заявить о своей поддержке, хотя бы для того, чтобы показать, что вы не согласны, а не молчите. Поддерживайте людей, с которыми вы не согласны, чтобы показать, что несогласие — это суть свободы и плюрализма. Вы должны показать, что, какими бы ни были угрозы, угнетатель не владеет вашим сознанием. И если большинство людей покажут, что угнетатели не владеют их разумом, то угнетатели скоро обнаружат, что они не владеют ничем. Только так и только таким образом мы сможем противостоять тирании как единое сообщество, а не как отчаянно изолированные индивидуумы.

Изолированный голос несогласия легко отвергнуть как вопль умалишенного. Но если мы хотим быть свободными, если мы хотим заслужить и заработать нашу свободу (которая, как показывает история, никогда не является правом по рождению, а всегда отстаивается), мы должны присоединиться к другим голосам, которые говорят правду власти. Это очень простая логика: один голос одинок и жалок. Два голоса — это группа. Действуя публично, совершая политический акт — вставая и выступая за общее благо, люди могут добиться перемен. По этой причине мужество является высшей политической добродетелью. Ведь говорить правду власти, несомненно, сопряжено с серьезными опасностями. Но ее потенциальная награда огромна. Оно может стать, как утверждает Арендт в книге «The Human Condition», «чудом, которое спасет мир».

Подписаться на блог
Поделиться
Отправить
Запинить
Дальше
1 комментарий
Емеля 9 дн

Спасибо за перевод. Статья офигенно ценная

Михаил Крюков 8 дн

Всегда пожалуйста)

Если есть какие-то ошибки в переводе, то напишите мне, я исправлю.